КУРТУАЗНЫХ МАНЬЕРИСТОВ
Орден Куртуазных Маньеристов основан 22 декабря 1988
Кавалеры
Более тысячи куртуазных стихотворений
Степанцов
Добрынин
Григорьев
Быков
Скиба
Вулых
Пеленягрэ
Бардодым
Поэтический Салон
Гостиная
Вырванные Страницы
Послушницы
Кибер-Адепты
Альков
Поэтический Конкурс
Книги
Фотоарт
Книги ОКМ
Медиа
Статьи
Фото
Звук
Пригласить
О сайте
Ссылки
Публикации
Кардшаринг
Цифровая печать: очевидные преимущества
Что такое ОКМ
Пресс-релиз ордена
... все публикации


Манифест ОКМ

Пеленягрэ: Эпоха куртуазного маньеризма

Боклерк: Избранники

Степанцов, Пеленягрэ: Российская Эрата

Скиба: Тамплиеры российской Эраты

Добрынин: Паладины невыразимого

Степанцов (интервью)

Добрынин (интервью)

Григорьев: интервью Лит. России

Григорьев: интервью "Эгоисту"

Григорьев: интервью Лит. России

Приходько: С корыстной целью вас очаровать

Шурыгин: Как упроителен в России маньеризм

Стрельцов: Гримасы изящной словесности

БОКЛЕРК Филипп. Родился в 1932 г.в Ницце. В 1954 г. окончил Сорбонну, филолог-славист. С 1972 г. доктор филологии гонорис кауза. Профессор университета Paris-dix в Нантерре. Консультант культурного центра L'institute Russe (Париж) и Библиотеки центра по изучению России. Восточной Европы и Турции Института гуманитарных исследований Французской Академии наук. Специалист по современной русской литературе.
Данное эссе опубликовано в "Красной книге маркизы".

Филипп Боклерк: "Избранники, или мужество игры"

Часть 1

Явление народу

Играй, Адель!
Не знай печали!

А.С.Пушкин

Читатель, который попытается, знакомясь с этой книгой, воспринимать ее абсолютно всерьез, буквально, - сделает, конечно, большую ошибку. Несмотря на частое употребление авторами местоимения "я", здесь нет стихов, написанных, как подобает хрестоматийной лирике, от первого лица. И каждое чувство, представленное здесь напоказ, многократно пропущено через систему зеркал, в том числе - кривых.

Однако тот, кто, насмеявшись вдоволь, отнесется к книге вовсе несерьезно, только лишь как к великолепной шутке, к развлечению, - сделает еще большую ошибку. Ибо куртуазный маньеризм, несмотря на комические эффекты и принципиальное избегание "больших тем", - есть глобальное и грандиозное явление. Явление, знаменующее собой конец всемирной литературы.

Разумеется, поверхностный взгляд не разглядит взаимной связи между микрокосмом маньеристов и литературным макрокосмом. Однако мы, помня первую заповедь герметической мудрости: "Бесконечно малое равно бесконечно большому", попробуем эту связь раскрыть.

Конечно, кое-что обнаруживается уже при расшифровке самоназвания Ордена. Ибо термины "куртуазия" и "маньеризм" рождают в уме филолога и искусствоведа четкие и полные значения ассоциации. Куртуазная литература расцветала при пышных феодальных дворах Европы XII-XIV вв.; она воспевала Великую Владычицу Любовь и подвиги вдохновленного сим чувством рыцаря. А маньеризмом (от: "манера") называют направление в европейском искусстве конца XVI - начала XVII вв., своего рода "предбарокко". Важнейший принцип эстетики маньеризма - "сочетание несочетаемого": прекрасного и ужасного, трагического и комического, возвышенного и низменного. Кроме того, для маньеристов характерно виртуозное владение техникой своего дела. Нетрудно убедиться, что все перечисленные признаки щедро представлены в книге. А значит и сам термин "куртуазный маньеризм", родившийся в мозгу поэта Виктора Пеленягрэ, блестяще выражает суть направления. Впрочем, анализировать куртуазный маньеризм сам по себе - задача слишком легкая. Это явление требует рассмотрения в широком контексте мировой и российской истории художественного творчества: только так мы разглядим в нем альфу грядущей культуры и омегу культуры минувшей. Иными словами - литературное событие, полностью равнозначное нашей переломной эпохе.

Кому-то мои оценки могут показаться преувеличенными. Я готов их отстаивать. Что есть гениальность?

Это непостижимый дар: выражая в своем творчестве вечное, общечеловеческое, выразить при этом себя и свое время. Притом не то "время", которое повседневно утекает у нас промеж пальцев. А то "Время", которое, будучи скрыто от профанов, живущих, не подымая головы, открывается избранным в неповторимом мироощущении. И застывает навсегда в понятиях: "время пирамид", "век Босха", "век Рубенса", "эпоха Рембрандта", "пушкинская пора", "период импрессионистов" и т. д. А потом, в уже застывшем виде, под пером искусствоведов превращается в абстракции: "готика", "классицизм", "маньеризм", "рококо" и т. д.

Как выразить "общечеловеческое" - тут до недавнего времени все было довольно ясно, круг проблем достаточно четко очерчен. Не правда ли? Ведь по большому счету человек мало или совсем не изменился за последние две тысячи лет. Мы читаем Светония, Тацита, Сенеку как переписку с собственными друзьями. Ну-ка, очистим Софокла от особого "софокловского", Шекспира - от "шекспировского", а Пушкина - от "пушкинского". Останется голая и довольно-таки неизменная человеческая суть. Современника нам порой понять трудней, чем Вийона или Апулея.

Итак, мы вполне знаем, чем жил всегда человек, что его волнует. Новации здесь исключены, если не стремиться к области патологического.

Но есть особый душевный строй, отличающий людей разных эпох. Одни и те же чувства обретают тысячи оттенков, в зависимости от времени и места их проявления. Согласимся: жить в пятнадцатом столетии среди готических соборов, ходить по темным загаженным улицам, спать с клопами и служанками, мочиться на задворках бенедиктинского аббатства и молиться на алтарь работы Рогира ван дер Вейдена, слушая орган и не подозревая о грядущих Геббельсе и Малевиче - это одно. А жить в хрущевской пятиэтажке и простаивать по четыре часа в очереди за водкой, вовсе не веря в бога, зато нося в душе весь мир литературы и искусства минувших веков - это совсем другое.

И поэтому, хотя мы играем на тех же струнах души, что и во дни Приама, но звучат эти струны всякий раз по-разному...

Итак, я утверждаю, что в творчестве куртуазных маньеристов гениально воплотились главные итоги XX века во всех интересующих эстета отношениях: в содержании, в художественном методе, в интонации.

Обнаружить эту гениальность очень легко: маньеристы ее не прячут. И содержание (тема), и метод, и интонация их творчества очерчены предельно четко и смело, их можно выразить в одном слове. Тема - любовь.

Метод - реминисценция (акцентированный традиционализм, отказ от футуро-модернистских экспериментов). Интонация - ирония.

Представляю реакцию маститых критиков: "Тоже, нашел гениев! Любовь, ирония - старо, как мир! А реминисценция?! Это же осетрина не то, что второй свежести, а вторичного использования! Что же тут гениального - сшить одеяло из лоскутов?"

И впрямь ничего: так кажется на первый, поверхностный взгляд. Но стоит только понять, что лоскутное одеяло есть подлинное знамя нового мира нашего времени, символ нового духа, как все предстает в новом свете. Вообразим к тому же, что на этом единственном пристойном штандарте начертан единственно достойный лозунг наших дней (любовь), да вглядимся в суету и кишение окружающей среды, чтобы ощутить иронию истории (нашей с вами истории), - и вот уже названные три принципа куртуазного маньеризма превращаются в треп китов, на которых держится сознание современного интеллектуала.

Впрочем, может быть, не всем понятно, что я имею в виду? Постараюсь объяснить как можно подробнее. Заранее прошу извинить за то, что речь неизбежно пойдет о вещах серьезных, следовательно - скучных. Утомившись на моих страницах, читатель вновь отдохнет на стихах. Начну издалека.

Вкус как точная наука

Однажды Оноре Фрагонар, придя домой, почуял доносящийся
из сада запах гари и обнаружил, что его сын - ученик и поклонник Луи
Давида - сжигает на куче листьев отцовскую коллекцию гравюр рококо.

"Что ты делаешь, несчастный?!" - возопил мэтр.

"Я приношу жертву хорошему вкусу", - высокомерно ответил сын.

"О вкусах не спорят", - гласит народная мудрость, ложная, как вся народная мудрость. Не спорят те, кому это не по уму.

Впрочем, феномен вкуса (не гастрономического) и впрямь относится к числу самых сложных и необъяснимых предметов эстетики. Загадка вкуса обусловлена, с одной стороны, недостатком смелости ученых, не рискующих признать типологическое родство далеких во времени явлений, а с другой стороны - сложными отношениями между вкусом личности и вкусом масс.

"Мне нравится. Мне не нравится", - вот два главных критерия вкуса. Обыденное сознание полагает эти критерии необъяснимыми и изначально присущими личности, имманентными. Ее как бы атомами, неразложимыми составляющими. На самом деле это не так. Нравится нам что-то или не нравится - это происходит в строгом соответствии с законами развития вкуса. Какими?

Разговор необходимо начать со вкуса массового, который есть не что иное, как равнодействующая бессчетного количества личностных вкусов, существующих одновременно. Значение массового вкуса в художественной жизни огромно. Именно массовый вкус формирует эстетические направления, определяет их временные границы, воздвигает и низвергает кумиров, отсеивает неудачников. Именно массовый вкус порождает такое явление как "непризнанный гений".

Примеров более чем достаточно. Возьмем наиярчайший - литературную судьбу Пушкина. Он был кумиром публики, пока писал стихи в духе классицизма - "Деревню", "Вольность". Он очень нравился современникам и своими произведениями в романтическом ключе - "Русланом и Людмилой", "Цыганами", "Кавказским пленником"... С реалистического "Онегина" начинается его расхождение с публикой, отчуждение, непонимание. А затем намечается и полный разрыв, усугубившийся к концу жизни. "Литературная газета", которой он отдавал много сил, влачила жалкое существование - ее тираж был около 100 экземпляров. Немногим лучше обстояло дело с "Современником" (до 300 экземпляров при том, что "Библиотека для чтения" Сенковского выходила семитысячным тиражом). Бескомпромиссный и зрелый пушкинский реализм не встречал понимания: вокруг махровым цветом распускался романтизм. Пушкин абсолютно уступал в популярности: как поэт - Бенедиктову, как прозаик - Марлинскому, как драматург - Кукольнику, как писатель-историк - Загоскину и, стыдно сказать, Булгарину. Наиближайшие друзья поэта потеряли всякое представление о его духовном, творческом "я" (с сокрушенным сердцем признались в этом поздно оценившие его наследие Баратынский, Жуковский, Вяземский). Он, по сути, влачил литературное существование. Первое посмертное собрание сочинений Пушкина, подготовленное Жуковским на средства казны, распространялось по принудительной подписке через ведомство Бенкендорфа: иным образом сбыть "солнце русской поэзии" оказалось невозможно. И только в 1870-80-е гг., когда общественный вкус, подготовленный сначала Белинским и плоскими сочинениями "натуральной школы", а затем Островским, Тургеневым, Львом Толстым, Гончаровым, дозрел до понимания эстетики реализма, запоздалое признание Пушкина идет крещендо, доходя и до полного психоза. Парадоксально: хотя даты жизни не сдвинуть ни на год, но как не признать, что Пушкин более принадлежал второй, нежели первой половине XIX века!

Подобных примеров множество. (Навскидку: Гойя, Блейк, Домье...) Немало и примеров обратных, когда поколение детей смеется над авторами, вызывавшими искреннее поклонение отцов. Ярчайший и типичнейший случай - "российских авторов отец", гениальнейший А. П. Сумароков. "Развенчанный кумир" есть двойник-антипод "непризнанного гения", но и тот и другой являются таковыми не сами по себе - их создает общественный вкус. А вместе с ними он создает и историю литературы и искусства, ибо это есть история признанной литературы и признанного искусства - история окаменелого вкуса эпох.

Сказанное утверждает роль и значение общественного вкуса, но не проясняет механизм его действия. Почему тысячи читателей, вчера обожавших одного автора и не замечавших другого, сегодня игнорируют первого и превозносят второго? Почему на смену одному направлению неудержимой поступью является другое? Ясно, что без фильтра массового вкуса эти перемены невозможны; но как действует самый фильтр?

"Фильтр" - дурное, механистическое слово, зато точно определяющее функцию, выполняемую в художественной истории живыми людьми. Этих людей, чтобы фильтр действовал, должно быть очень много. И все они должны находиться на авансцене общественной жизни, иначе их мнение просто не будет учтено. Мало кто знает, но в те же годы, когда дворянское общество зачитывалось романтиком Марлинским, в лакейских и семинариях распевали песенки на слова Сумарокова и декламировали наизусть "Россияду" Хераскова (оба - классицисты). А полустолетием ранее, когда дворянство упивалось Сумароковым и Херасковым, дворня и бурса упражнялись в силлабических стихах и рассказывали истории и сказки петровской эпохи. Однако эстетический вкус лакейской не может направить ход литературной истории.

(Точно так же недобитая российская интеллигенция продолжала тайком в 1930-50-е it. почитывать Гумилева и Бунина, в то время как по стране грохотала слава Н. Островского, Фадеева, Бабаевского и других отцов соцреализма. И я не исключаю, что кое-кто зачитывается соцреалистами сейчас, скрывая свой "отсталый вкус" от "просвещенных" друзей и родни.)

Итак, играющая роль "фильтра" масса читателей и зрителей должна обладать определенным общественно-историческим цензом. Иначе говоря, смена эстетических предпочтений есть не что другое, как результат вкусового развития класса, победившего в очередной социальной революции. Именно этот класс, развиваясь, торжествуя и, наконец, деградируя, навсегда закрепляет, в соответствии со своими меняющимися требованиями, различные художественные явления в качестве господствующих. История литературы и искусства есть поэтому признанная история вкуса победивших, господствующих классов.

Но мы знаем, что не бывало пока еще классов, победивших навсегда. Со сменой формаций старые господа уходят (убегают, уносят ноги) и перестают заказывать музыку. А новых господ поначалу удовлетворяют флейта и барабан. Но потом...

Приглядимся, что же происходит с художественным вкусом в контексте смены социальных фильтров.

Возьмем всем хорошо известную схему развития русской литературы XVIII-XIX вв.: классицизм - сентиментализм - романтизм - реализм. Нетрудно заметить, что этот путь был пройден литературой вместе с именно дворянской интеллигенцией от Сумарокова до Пушкина и Льва Толстого. Напомню, что Сумароков - один их первых выпускников первого сословного дворянского училища - Сухопутного шляхетского корпуса. А Пушкин и Толстой пережили: первый - катастрофу на Сенатской, где дворянская интеллигенция сломала шею, а второй - почти полное разорение дворянства. То есть хронология данного литературного процесса точно совпадает с хронологией возникновения, расцвета, а затем и упадка дворянской империи, дворянской аудитории.

Ну, а теперь вспомним, чем характеризуются упомянутые направления как в литературе, так и в искусстве.

Классицизм. Основные постулаты: долг и разум выше чувства, государство и общество выше личности. Культ разума и долга влечет за собой всеохватную любовь к порядку, норме, мере, строю, расчету, регламенту, уставу. Строгие правила регулируют все: архитектурный ордер и искусство версификации, боевой порядок войск и придворный этикет, последовательность праздничных торжеств и сценарий любовного ухаживания. Индивидуальность воспринимается как отклонение от нормы, а значит - неправильность, уродство.

Сентиментализм (предромантизм). На первом месте чувство. К разуму и долгу отношение скептическое. Государство и общество глубоко безразличны. Утомленный "порядком" глаз отдыхает от французских регулярных парков на вольной зелени английского пейзажа. Индивидуальность безусловно вызывает интерес и симпатию во всем: в личности, как и в декоре. Ценности классицизма наталкиваются на иронию, насмешку, но - без желчи.

Романтизм (гипертрофия сентиментализма). Классицизм наоборот. Чувства - "слишком пресно": нужны "страсти". Страсть, безусловно, ценность номер один. Долг и разум рядом с нею не стоят ничего (если долг - не страсть сам по себе). В споре государства, общества с личностью симпатии авторов однозначно на стороне личности. Идеалы классицизма рассматриваются как враждебные, их носители - отрицательные персонажи, совершающие дурные, глупые, ложные поступки. Страсть ко всему индивидуальному переходит все границы; культ "неправильного", "ненормального" - героем может стать урод, калека. В эстетической системе - стремление поразить, тяга к экзотике, к эпатажу, отказ от проверенных принципов гармонии (симметрия, ритм и т. д.). "Порядок" - враждебен.

Реализм. Если представить классицизм как тезис, а сентиментализм и гиперболизирующий его романтизм как антитезис, то реализм - синтез. И чувство, и разум находят должное признание, а равно и долг обретает во благовременьи свою ценность. Конфликт между государством (обществом) и личностью разрешается по принципу "оба правы" (вариант: "оба неправы"). Художественное кредо: "без крайностей". Реалиста равно потешает и стремление классицистов к ранжиру, и тяга романтиков к экзотике, аномалии. "Жизнь богаче любого метода", - вот девиз.

Эта схема, элементы которой как будто призваны проиллюстрировать гегелевскую триаду, обнаруживает поступательное движение, в котором каждая последующая фаза обусловлена предыдущей и не может быть заменена. Таков исторический факт.

Но стоит беглым взглядом окинуть всемирную историю литературы и искусства, чтобы сразу увидеть, что данная схема повторяется в ней многократно и полностью.

Например. Не успели реалистические писания Пушкина и Гоголя, Толстого и Тургенева получить признание у публики, как Чернышевский, Добролюбов, Писарев и иже с ними обозначили совсем новый этап. Да только новый ли? Что же, какие идеи и идеалы развивали революционные демократы в литературе? Разве не ставили они превыше всего долг? Разве не культ разума исповедовали они? Разве их произведения, их герои и образы не были схематичны, прямолинейны, расчислены "в строгих правилах искусства"? Разве чувства (в том числе собственные) не попирались, не третировались ими вполне демонстративно? Разве не предстает общество в их произведениях Ваалом, требующим законных жертв?

И разве затем А. Фет, И. Анненский, А. Григорьев, тихо и деликатно, но твердо противопоставившие поэзию чувства "гражданской" литературе, не явили собой аналог сентименталистов?

А литература символизма? О ее типологическом родстве с романтизмом можно написать тома.

Наконец, разве Чехов, Бунин, Горький, Куприн, А. Толстой не оставили нам реалистическую прозу высшего образца?

Схема развития, дважды повторенная за какие-то 150 лет, уже заслуживает быть названной циклом.

Но взглянем на дальнейшее: Маяковский, Вс. Вишневский, Тренев, Лавренев, Серафимович, Гастев, Фадеев, Н. Островский, вся соцреалистическая рать 1920-50-х гг. - разве она добавила новые принципы к тем, что исповедовали классицисты первого и второго "призывов"? Долг, разум, государство, общество - вся обойма известных нам приоритетов, лишь украшенная эпитетом "пролетарский (-ая, -ое)", вбивалась их усилиями в мозги поколений.

Еще никогда в мире идеология классицизма не имела такого триумфа! Не держалась так долго. Не имела такой поддержки у правительства и народа. Не была столь глубоко укоренена в массовом сознании.

Начиная с 1960-х в русской литературе вновь появляется сентиментально-романтическая реакция. Реабилитируют творчество Александра Грина. Публикуется "Мастер и Маргарита". Пишет Эдуард Асадов - для народа, а Андрей Вознесенский - для интеллигенции. И т. д.

Дождались мы и новых русских реалистов: А. Солженицын, Г. Владимов, Ю. Трифонов и др.

Со смертью Брежнева-Андропова-Черненко умирает целая эпоха. И вот с 80-х гг. начинается новый виток в развитии литературы и, как всегда, с максимально идеологизированного и нормативного "классицизма". В силу особых причин эта литература не только сама предельно публицистична (как, например, пьесы Шатрова), но и попросту вытесняется публицистикой как таковой. Публицистикой, сулящей "царство разума" (надо только слушаться ее рецептов). Публицистикой, над которой стоит общий эпиграф: "Земля наша обильна, порядка в ней лишь нет". Взывающей к чувству долга чиновника, рабочего, интеллигента, коммуниста, демократа, национал-патриота...

В этой связи, с тем же чувством, с каким химики ждут долженствующий быть открытым элемент, предсказанный таблицей Менделеева, я уверенно ждал, что появится некто, чей талант, похерив советский классицизм нового образца, даст нам понять, что Земля прочно стоит на установленных китах, а круговорот вкусовых пристрастий свершается с железной неотвратимостью - фаза за фазой.

Вопреки ожиданию их оказалось сразу пятеро -и не в виде робкого симптома, а как зрелое, законченное явление. Вооруженные решительностью и определенностью, отлитыми в бронзу манифеста, куртуазные маньеристы поражают сочетанием интуитивного (дара) с рациональным (четким осознанием своего места и роли в литературе). Так трезво оценивали себя немногие - зрелый Пушкин, например... Воля ваша, читатель, но разве поэты, пришедшиеся по эпохе, как хрустальная туфелька по ножке Золушки, - не гениальны уже только поэтому?

А между тем, такое совпадение с каждой новой эпохой дается все труднее. О некоторых важных особенностях этого процесса мы и поговорим.

Спираль в разрезе - вид спереди

- Опять вульгарная социология?
- Ну, почему же вульгарная? Вовсе нет.

Из разговора.

Мы отметили цикличность развития вкуса.

Мы отметили строго неотменимую последовательность фаз в развитии каждого нового цикла. (Замечу, не углубляясь, по недостатку места, в доказательства, что закономерности эти всеобщие для литературы и искусства и легко прослеживаются на любом материале: хотите - допетровской Руси, хотите - Западной Европы XVI - XIX вв., хотите - Японии, хотите - где хотите. Проверено.)

Мы предположили, что развитие каждого нового цикла совершается в рамках развития новой интеллигенции, представляющей новый социально-исторический авангард. От Сумарокова до Л. Толстого интеллигенция дворянская, от Чернышевского до Горького - разночинско-буржуазная, от Маяковского до Солженицына - бюрократическая (госфеодальная), ныне - всенародно-буржуазная.

Остается только спросить: почему новая интеллигентская аудитория каждый раз предпочитает вначале одно (условно - "классицизм"), потом другое ("сентиментализм-романтизм") и наконец, - третье ("реализм")? Ведь не по велению же Гегеля... По двум причинам.

Причина первая. Ни один класс не мог бы дойти до авансцены истории, не будучи сплочен идеологией единства, общих целей и задач, подчинения индивида - массе, строгого порядка и послушания, безусловного предпочтения долга и т. д., а также не будучи уверен, что его победа освящена законом разума. То есть, так называемый "классицизм" во всех его разновидностях есть не что иное, как эстетическое отражение и воплощение идеологии и психологии рвущегося к победе или только что победившего класса. Этот класс еще примитивен и груб; его потребности в прекрасном сильны, но неразвиты, как и он сам. Он плюет на утонченное искусство сломленного им, выдохшегося, уступившего арену противника. (Да оно и попросту непонятно ему.) А на службу себе он вербует только тех интеллигентов из прежней формации, которые лучше других способны выразить его интересы.

Проходит время, и класс-господин создает из самого себя собственную привилегированную интеллигенцию, чтобы лучше воевать и управлять. Он создает и использует и непривилегированную (из других сословий) интеллигенцию, чтобы учить своих детей, лечить семью, украшать досуг и интерьер. К этому времени дети победителей, выросшие в обстановке относительной стабильности, уже не чувствуют потребности подчинять себя единому целому, как это делали отцы, подгоняемые инстинктом самосохранения. В детях (я говорю: "в детях", хотя дело может не ограничиваться одним поколением) прочно пускает корни росток индивидуализма. Им хочется обособиться от коллектива, чьи требования воспринимаются как постылый гнет; им хочется заняться собой, отличиться, выделиться.1 Профессионалы-интеллигенты, эти ходячие крепости индивидуализма, катализируют данный процесс.

"Внуки" победителей, выросшие в относительной свободе, не терпят уже никакого принуждения ни над собой, ни вокруг себя (ср.: декабристы - "первое испоротое поколение в России"). Революционный романтизм - а романтизм всегда революционен, хоть это и бунт одиночек - есть роковой жребий внуков, "его же не прейдеши".

Ну чем, скажите на милость, может кончиться революция романтиков? Известно... "Сенатской площадью" или "перестройкой".

Реалистически мыслящие люди чувствуют катастрофу заранее. Так еще в 1822-24 гг. от декабризма - революционного романтизма - отходят главные умники: Лунин, Чаадаев, Катенин, Грибоедов, Н. Тургенев. Накануне восстания собирается идти к царю с повинной Пестель. С 1823 г. избирает новый путь и расходится с декабристами в литературе и политике Пушкин.2

Присмиревшее после декабрьского поражения дворянское общество не враз, однако, сподобилось пушкинской премудрости и долго еще изживало "романтические бредни". И даже, вопреки естественному хронологическому развитию, было озарено пришедшим после Пушкина гением-романтиком Лермонтовым. Впрочем, о том, что Пушкин далеко, по своей гениальности, обогнал свое время, уже говорилось выше.

Однако со временем правнуки тех дворян, что при Петре 1 "ломили стеной", сокрушая боярство и церковь, отвоевывая для своей России жизненное пространство, подминая под себя крестьян и заставляя служить себе разночинцев, - пережили и отвергли индивидуалистический романтизм с его неконструктивной позицией. Наследственный сословный опыт научил их прямому и простому взгляду на действительность. Стремление вмешиваться в жизнь, "делать", а то и "переделывать" ее, уступило желанию для начала в ней разобраться. (Желание, появляющееся у нас, увы, ближе к закату и красноречиво о закате свидетельствующее.) А разобравшись - принять и полюбить. Приятие жизни, любовь к ней и жадное стремление понять ее - разве не в этом доминанта творчества так называемых реалистов? И разве могут похвастаться этим их предшественники?

А между тем на смену дворянству, постепенно, но неуклонно теряющему лидерство в политике и культуре, поспевали иные общественные силы. И если одной публике - наследнице традиций - были еще любы Пушкин, Тургенев и Толстой, то выросла уже и другая публика - ценительница Чернышевского и Добролюбова. У этой публики, буржуазной по сути и разночинско-крестьянской по происхождению, деятели дворянской культуры вызывали приступ желчеотделения Чувство было вполне взаимным: Тургенев и Толстой, не иначе именовавшие Чернышевского, как "клоповоняющим господином", прекратили из-за этих "новеньких" сотрудничество с некрасовским "Современником". Что не помешало журналу сделаться кумиром "демократической" молодежи: его аудитория росла и крепла. Освобождение крестьян, забившее вчерашними землепашцами и скотоводами залы институтов и университетов, обеспечило новому идеологическому и эстетическому движению мощную социальную базу.

Не буду останавливаться на подробном анализе сочинений шестидесятников, стремившихся и самый эгоизм сделать "разумным". Эти господа ничего не хотели "понять" (они и так "все поняли"), ничего не могли "принять" и никак не хотели полюбить жизнь, как она есть. Но должен заметить, что типологически их воззрения ничем не отличались от сумароковских, хотя вряд ли сей славный муж согласился бы сидеть за одним столом с "клоповоняющими" поповичами. И тот, и те выражали один и тот же этап исторического пути разных классов. И делали это примерно одинаково.

Буржуазное общество, просуществовавшее в России до 1917 г., вербовало, в силу природной своей открытости, интеллигенцию изо всех слоев населения, не брезгуя ни крестьянином, ни разночинцем, ни обедневшим дворянином. А начиная с определенного момента, когда буржуазия как таковая чуть-чуть встала на ноги, она и сама выставила рекрутов в сей славный строй: Чехов, Брюсов, Мандельштам и Горький тому примером. По мере развития новой общественной ситуации, по мере укрепления материальной базы "буржуазной интеллигенции", идеалы шестидесятников встречали все большее сопротивление. Дети обеспеченных родителей - промышленников и купцов, университетской профессуры, зажиточных крестьян, недоразорившегося дворянства - были слишком мало озабочены задачами выживания и классовой борьбы, слишком утончены и образованны, чтобы не взбунтоваться против породившего их антифеодального демократического движения. Кусая грудь своей буржуазной кормилицы, они отгораживались от нелюбимой ими реальной жизни, в точности повторяя "подвиг" романтиков первой трети XIX в., а порой доходя и до самоубийственного революционного романтизма.

Как уже говорилось, появление реалистов "второго призыва" - Бунина, Чехова, Куприна и других - свидетельствовало о том, что новый цикл замкнулся. И в недрах этого цикла уже зрело н прорывалось порой (например, "Матерью") наружу очередное издание классицизма - "соцреализм". Потому что уже созрела новая аудитория, рвущаяся к господству и требующая идеалов единства, подчинения общему делу, долга и разума - вездесущая и всепроникающая бюрократия. Великая Октябрьская феодально-бюрократическая контрреволюция, возглавляемая человеком, которого глубоко перепахал Чернышевский, выдвинула эту аудиторию на авансцену истории. Бюрократическая структура стала всеобщим принципом организации жизни, а бюрократическая карьера - мерилом творческих заслуг.

Несмотря на феодальный способ производства н управления, новый строй, разгромив старую интеллигенцию, стал формировать свою собственную на максимально широкой народной базе (даром что представители прежних господ дискриминировались). В результате люди умственного труда, составлявшие в начале века менее 3 % населения, сегодня составляют почти 30 %. Однако наследственной интеллектуальной элиты правящий слой не создал, действуя, в отличие от предшественников, прямо противоположным способом: повышая социальный ранг угодной ему умственной элиты и борясь всеми способами с неугодной. Неудивительно, что именно эта неугодная часть интеллигенции, либо ее потомки, превратились в борцов против всего "социалистического" в политике, литературе и искусстве. Конфликт был обусловлен прежде всего тем, что сама индивидуалистическая природа интеллигента толкала его на противостояние народу и власти, плотью от плоти которых он был. Власть выражала чаяния, иллюзии и комплексы двухсотмиллионного коллектива, во имя чего и давила всякое интеллигентское противостояние. Давила, а сама удивлялась: и чего это наша народная интеллигенция "всю дорогу" оказывается такая буржуазная? А та упрямо снова и снова отстаивала свое право чувствовать и думать не как все. И по мере того, как железная хватка уверенных в себе победителей слабела, на смену "соцреалистическому классицизму" шел "соцреалистический сентиментализм" (например, Э. Асадов, М. Анчаров, В. Тушнова и др.), "соцреалистический романтизм" (Евтушенко, Аксенов, Вознесенский и др.) и, наконец, завершая очередной цикл, "соцреалистический реализм" (Солженицын, Владимов, Трифонов и др.).

Между тем в России действительно выросла народная буржуазия и народная буржуазная интеллигенция. Эти социальные слои уже выдали нам едва ли не полный спектр вкусовых пристрастий. И надо прямо сказать, что вся эта многовековая мельтешня идей и образов так осточертела человеку просвещенному, довела его до такой невозможности воспринимать вообще что-либо написанное всерьез, что появление куртуазных маньеристов оказалось микроокеаном чистого воздуха в макроокеане человеческих испарении. Виват, маньеристы!


1 Вот яркий пример. Современники отмечают, что весной 1762 г., после конфирмации указа о вольности дворянства, все дороги России были забиты телегами и возами, развозившими офицеров с семьями и скарбом по поместьям. Дворяне, побросав службу, разъехались по усадьбам, стали заводить сперва псарни, а там и театры, библиотеки, крепостных художников. Еще тридцать лет, и идиллическая усадебная жизнь стала опорой сентиментальных вкусов нового поколения в литературе и искусстве. "Условья общества суть мыслящему цепи", - как раз в 1790-е годы скажет М. Н. Муравьев.

2 Сентименталистам - предыдущему поколению - тоже претит революционная романтика: упомянутый поэт-сенатор Муравьев, в отличие от своих детей и племянников, нипочем не пошел бы против существующего порядка вещей, как не пошли вообще люди его поколения.

  Часть 2  

 

баннер

 

 

ОКМ.ru

вадим степанцов :: дмитрий быков :: александр скиба :: александр вулых

Внимание: в настояшей версии сайта может присутствовать ненормативная лексика.
Copyright ОКМ © 2001-2017 Хостинг и Поддержка Ssmith, Движок: Sir Serge.